Паттайя

Автор: Макс Карнов

Заходящее солнце

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Избежать можно многого, но только не смерти.

Глава 1: Затмение

Обновление от 23.11.2017

Жёлтые, прекрасные листья, кружили по хмурившемуся серыми лопухами облаков небу, причаливая к маленьким корабликам и темноволосому мальчишке, что увлечённо строил фрегаты у большой, тусклой лужи, детским воображением, превращённой в бескрайнее море. Заворожённо и счастливо Володя опустил корабль в солнечный шар, блёкло пылавший в мутном стекле воды. Подталкиваемый задорным ветром, парусник заскользил по матовому сиянию, колыхавшемуся в бурых колосьях волн. Плавание было восхитительно, но густой, злобный лай, грохотом выкатившись из-за угла многоэтажки, расстроил великое путешествие. Страх иголками пробежал по испуганной детской душе, мысли рассыпались в горелый прах, а дыхание изломлено стиснулось в груди. Испугано всматриваясь в хмурую фреску пустоты, Володя ожидал кошмарного монстра, наводившего ужас на всю округу, но из-за бетонного угла многоэтажки никто не появлялся, и тишина неслышно падала наземь с грустью и золотистыми листьями берёз. Тогда позабыв о чудовище, малец облегчённо вздохнул и вновь отправился в опасное странствие. Мечтая о великих подвигах, он отважно покорял океаны, пока на безлюдном перроне улицы не вычертился силуэт элегантной женщины, чьи туфли красным вином расплывались в разбросанных дождём лужах.

— Мама! — обрадовано крикнул Володя, бегом сорвавшись с пиратской бухты, но чёрный остервенелый зверь, выскочивший из дворов зябнувшего квартала, ошеломил мальчика. Разбившись об угрюмые скважины подъездов, беззащитный крик перемешался с ужасом, отпечатлённым в изумлённых детских очах. Желая насытиться, чудовищный пёс вцепился в женщину, повалив её словно бедную соседскую дворняжку, что растерзал на прошлой неделе. Обезумев от ярости, зверь кромсал вопящую жертву, вырывая кровавые куски плоти из её горла и блёклый асфальт неистово заполыхал ручьями разлившейся крови. Обмякнув тряпичной, игрушечной куклой несчастная уже не кричала, но монстр по-прежнему жадно вгрызался в её распотрошённое горло, истязая уже безжизненное тело, а солнце, беспечно сиявшее у берега лужи скрыла косматая лапища тучи.

— Мама… мамочка… — глотая ужас с удушающими, будто чугунными комками слёз вскричал Володя.

И оторвав пасть от своей добычи, разъярённый убийца уставился на него. С обнажённых клыков зверя вязко потянулась наземь багровая пряжа человеческой крови, в пронизывающих, свирепых глазах чёрным огнём вспыхнула мысль о новом убийстве и жутко зарычав беспощадный монстр понёсся к мальчику. Тогда сердце Володино жалобно дрогнуло, тьма стала абсолютной и солнце пропало в её драконьей пасти во второй, окончательный раз.


— Ты малец, того, не робей и в обмороки больше не падай. Ты теперь в безопасности, потому что при нас только так! — назидательно пробаял участковый, вальяжно свесив широкие словно окорока ладони, на чёрном ремне, с трудом опоясывавшем раздутое его брюхо. — Ну, рассказывай всё как было и без этих там выкрутасов, — поторопил сироту толстяк, лениво перетаптываясь с ноги на ногу.

Скованный горем мальчишка, на чьём лице бледность выложила свои серые оттиски, качнулся на облезлом стуле и подняв колючие, опустошённые глаза, хмуро взглянул в жирную физиономию милиционера.

— Собака маму загрызла… Хозяин в соседнем доме живёт, Жабин — фамилия… — выцветшим голосом проронил Володя и доблестный страж закона будто подавился любимым пирожным.

«Аристарх Пантелеевич?!» — мысленно и почтительно прихрюкнул участковый, в горле которого образовалась знойная пустыня, а на лбу выступил липкий, свиной пот.

— Вы накажите его! Это из-за него, из-за него умерла моя мама! — сумрачно пробурчал сиротина, потемневшими алмазами очей врезаясь в грозу преступности.

— Кхе-кхе… — смятенно прокашлялся в ответ неутомимый блюститель порядка, отерев со лба тревожные капельки пота. — Мы — милиция, мы — разберёмся! — обнадёживающе заявил пузан, упитанным пальцем ткнув в блестящую кокарду над головой и развернувшись по-пингвиньи, зашагал к провалам дверей. — Ну, ты это… будь здоров, пацан… — обернувшись на прощанье, пожелал великодушный милиционер, но Володя ничем не ответил ему и подтянув необъятное пузо, страж закона выбрел из облезлых рёбер убогой комнаты.


Солнце желтело над городом недозрелым осенним яблоком, но репьистые лохмотья туч замарали его своим хмурым тряпьём и печальные капли дождя мытарствами суетной, неблагополучной службы упали на фуражку толстяка, вошедшего в несокрушимую цитадель милиции.

— Здравия желаю, Аристарх Пантелеевич, участковый Недокормленный… Разрешите, так сказать, доложить? — с великим трудом и пресмыкающейся улыбочкой, протискивая в полковничий кабинет громадное брюхо, пролепетал добродетельный слуга правосудия. Бардовый стебель авторучки лёг на исписанный лист и бездушное лицо, в линиях которого не осталось ничего человеческого, скалой упёрлось в вошедшего.

— Что с мальчишкой? — с наледью в повелительно-железном голосе, пробурчал Жабин.

— Полный порядок, Аристарх Пантелеевич! Оголец, как говорится, проблем не создаст, — клятвенно заверил Недокормленный.

— Что говорит? — меж тем вопросил Жабин, обуглившись каменным взглядом и вопрос этот словно встряхнул толстяка, потевшего в блошиной чесотке.

— Да болтает, чертёнок, что собачка ваша гражданочку эту того… загрызла. Ну да кто ж ему поверит? – вдохновенно проворковал Недокормленный, взмахнув упитанными ладошками.

— Смотри! — угрюмо и страшно пригрозил Жабин, мрачнея всё больше.

— Да не беспокойтесь, Аристарх Пантелеевич, мы своё дело, как говорится, хорошо знаем. Недаром, так сказать, столько лет в строю! — важно оправив фуражку, со всей ответственностью провещал Недокормленный, перекатываясь с ноги на ногу, умилённо глядя в чёрствые словно гранит глаза начальника.


— Извините, вы ещё что-то желаете? — через призрачные волны табачного дыма, всматриваясь в траурное лицо богатого посетителя, деликатно осведомилась официантка.

Владимир искоса возложил на девушку режущий, овеянный сумрачной злобой взгляд, и она невольно отступила от парчовой мантии столика.

— Счёт мне, — мёрзлым туманом осени расползлись слова одинокого посетителя, сигаретным дымом оттеняясь в пустой иностранной бутылке и торопливо выдав долговой ярлык, девушка исчезла. Одиночество тотчас нашептало Владимиру скверные притчи о немыслимой тоске от которой ничто не спасёт на свете. Одиночество глумливо наговорило ему о бескрайнем, страшном отчаянии, потому что не осталось уже ни радости, ни любви, ни друга, а лишь теснились холодной, бумажной грудой одни только бездушные деньги. Именно так, за роскошным кругом уединённого столика мужчина, обласканный дорогим нарядом, делил ночь, луну, воспоминания и алкоголь с угрюмым одиночеством, что сгорбленно сидело напротив и смотрело на него мрачным, обезличенным, тёмно-серым существом. Не обогретая мелодия, выплывавшая из уст плачущих ресторанных скрипок печалью отражалась в серых каменьях мужских глаз, унося сигаретный дым мыслей далеко-далеко в позднюю осень.

— Несправедливость… — ещё блуждая в угрюмом зазеркалье непрошено воскресших теней, бессознательно прошептал Владимир, с гадкой плесенью на сердце сжав квадратный стакан, в хрустальном дне которого, золотистым озером искрилось элитное виски. Выкарабкавшись из потёртого сундука ночи, тьма поползла наружу ложью, подлостью, скверной и мерзкой отравой жестокой, отвратительной жизни…


Глава 2: Пропавшее солнце

Обновление от 11.12.2017

Разбрасывая чёрные кляксы своих чернил, тьма превратилась в многолапое, хвостатое и страшное нечто. Она расползалась уродливой, гадкой тварью, пока все звёзды не угасли от её дёгтя. Злобно и радостно ухмыляясь тысячью оттенков своей кромешной души, темнота похищала распутья улиц, причалы площадей и островки дворов. Пенза исчезала, таяли её мосты, театры, скверы и памятники, ибо мгла чарами более тёмными чем полночь скрадывала всё что ей попадалось. Где-то вместе с угасшим солнцем ещё одна наивная любовь умерла преданной, оболганной и распятой, когда тьма окончательно проглотила город, и художник раздосадовано отбросил кисть, отступив от вымазанного чернотой холста к синему пятну луны, разлившемуся под окном неряшливой мастерской. Лунный эль расчертил статные линии профиля и тревожно стиснутые губы живописца, пролившись на колючий от щетины подбородок.

Бродя гонимой отшельницей ночь смолила балконы и крыши соседних домов, а в комнату мастерской полнолунием вошла бескрайняя тоска. Взирая на обломок улицы печально освещаемый одиноким фонарём, Евгений расстроено отёр репьистые иглы янтарно-бледных волос, ибо мгла, царившая в душе живописца была гораздо страшнее той, что оставил он на холсте. Уронив отрешённый взгляд в ничто, коварно молчащее за мраком простецкой занавески, творец несмело прикоснулся к плечу влезшей в дом тьмы.

«Закурить и выпить, пока не ушла ночь!» — мраком на мрак высыпались помыслы живописца, взором эпилептика, ухватившегося за ледяной браслет луны, серебром пылающий в замшевой парче небес. Любимица поэтов и ведьм плескала через окно магическое зелье, синим атласом выкрасившее разбросанную кожуру изломанных пачек, по чьим унылым надписям, голосящим, что курение вредит всеобщему здоровью, Евгений зашагал к столу. Воспламенив сигарету он вдохнул мускатные лоскуты дыма, как глотает целительное снадобье человек, ищущий покоя и забвения. Вздёрнутая на потолке лампа, тускло обнажавшая неухоженный гардероб комнаты, теперь, казалось, выплавляла свой мутный янтарь на него одного. — «Паршиво так, что сдохнуть не жалко…» — отзвенели потускнелые медяки мыслей и Евгений небрежно швырнул дымившийся бычок в помятую корзину ведра, уже переполненную останками сигарет. Не отыскав ни крупицы светлого в себе, Евгений вновь глянул в старинный дублон луны и вдруг подогнулся зарезанный невидимым толчком в грудь. Кашель пристал будто неотвратимое несчастье, словно неисчерпаемая печаль, до хрипоты раздирая нутро. Сложившись пополам и отплёвываясь художник подбрёл к магическому квадрату окна, где неряшливым сборищем торчали на деревянной подошве подоконника опустошённые бутылки, оттеняя бездонное естество полуночи с медным венком луны. Пленившись ею Евгений налил в стакан прохладной водки, в которой туманом отсвечивалась вся безмерная грусть, делившая с ним бессонницу. Заглотнув огненное зелье, он отравлено стиснул зубы, зажмурился и не дожидаясь желанного облегчения, наполнил гранёную чашу вновь, опорожнив её так, будто до этого ничего не пил. Водка мучительной горечью истины, опалила язык и горло, Евгений блаженно отбросил пустую бутылку возвратясь к оставленной тьме. Кисть вновь забилась в его руке и танцевала ещё час.

— Закончено… — прошептал художник, найдя в копоти картины неотличимое сходство с тьмою душевной. Осушив последнюю рюмку Евгений вырвался в холодные перепутья улицы, в коварные сети её. Всё пропало в безжизненном мраке написанного полотна, истлела засоренная мастерская, померк бесовский гривенник луны, исчезли страницы и строки улиц безвозвратно стёртого города.


Глава 3: Палата №8

Обновление от 21.12.2017

Стены горького полицейского изолятора плевались отвратительной ржавой желчью, расползшейся по бересте дряблой, крошащейся штукатурки. Эти, уродливые, грязные стены смердели отбросами поломанных, пропащих судеб некогда коротавших здесь свой босяцкий тюремный срок.

— Январским вечером храним, под золотыми куполами, стою невидим невредим, храним мечтою, но не вами. Вы постоянно в стороне, как смерть близки и неподвластны, но тем не менее прекрасны, как сны о мире, на войне! — вдруг потрясли эти бандитские, привыкшие к жестокой злобе и отчаянной матершине стены, прекрасные розы стихов. Сверкая свежей кровавой ссадиной на щеке, Евгений Панин припал на одно колено перед облезлой, исцарапанной гнусными надписями скамьёй, на которой весьма благополучно сидела очаровательная девушка, щедро торгующая той самой знаменательной продажной любовью.

— Я понимаю, что у вас, таких как я довольно много и не украсит ваших глаз моя нелёгкая дорога, но я ищу-ращу слова, вам посвящаю каждый вечер, как объяснивший небо кречет, как хлеб, познавший жернова, — изрёк Евгений, почтительно взяв дамские пальчики в свою ладонь и слушательница, затаив на губах смущённую улыбку, застенчиво преклонила ресницы. — Когда вернётся рождество, звезда рассыплется на свечи, и мы сольёмся в одного, и он возьмёт, и он ответит, и поведёт нас под венец, у алтаря откроет тайну, что всё на свете не случайно и смерть для жизни не конец, — прочёл Панин, нежно поцеловав женскую руку, и затем освободил её, поднявшись с колена с необъяснимой, любящей улыбкой повесы.

— Ой, Женя, как здорово! Почитай ещё каких-нибудь стихов, пожалуйста, — восторженно запросила, околдованная поэзией, красавица, но хмурые шаги, зазвучавшие по ту сторону решётки, испортили её светлую радость. Словно мрачные слуги тёмного божества из-за угрюмой изгороди коридора вышли правоохранительные фигуры полицейских работников.

— Вот, полюбуйтесь, товарищ капитан, опять этот злостный нарушитель, — произнёс бледный и худой как весло младший лейтенант Синицын, длинным гвоздём указательного пальца осудительно тыча в сторону Евгения. Неисправимый преступник, прочно укоренившейся на стезе порока, тогда отрешённо опустился на истёртую спину лавки, всесторонне разглядев за порогом камеры, покрытую чёрной, поросячьей щетиной, скорбно-озабоченную физиономию школьного друга. — Устроил драку, разбил рекламный стенд, переполошил целую улицу, — перечислил все ужасающие злодеяния разгульного художника юный полицейский.

— Доброе утро, Женёк, — утомлённо произнёс Василий Свинин, отстранённо-сумрачным взглядом взирая на приятеля из-за прутьев решётки.

— Приветствую, Вась, — поздоровался Евгений, тепло улыбнувшись офицеру.

— Ты успокоился? — вопросил тёртый блюститель порядка, слабонервно дёрнув глазом.

— Более чем, — отозвался разбойник, пасмурно отирая свою щетинящуюся небритость.

— Ты точно успокоился? — недоверчиво поинтересовался капитан, ещё опасаясь какой-нибудь непоправимой и нежданной беды. В ответ Панин безоружно и кротко качнул взъерошенной головой и на упитанном лице Василия загорелся румянец блаженного успокоения. — Тогда выходи, — отдохновенно провещал Свинин, загремев засовами решётки и великодушно растворяя двери восьмой камеры.

— А я… — встрепенулась девушка, взволнованно и с надеждой поправляя на себе легкомысленную курточку с заячьим воротником, облегавшую голубой шёлк видного платья.

— А ты посиди пока, — буркнул капитан, строгим взглядом из-под козырька фуражки, усадив грешницу на положенное ей место.

— Жень, не забывай меня. Приезжай к нам, я тебя бесплатно приму, — крикнула тогда путана, влюблённо потрясая ладошками, распростёртыми к освобождённому сокамернику, так словно желая ласково, ласково обнять его на прощание.

— Непременно заеду, мадам, — обещал Панин с порога послав ей незримую бабочку воздушного поцелуя. Ничуть не умилившись этим трогательным расставанием, черствосердечный офицер надёжно затворил дверь, без сожаления оставив девушку в печальном омуте одиночества.

— Прости, Вась, за беспокойство, — проронил Евгений, покаянно отирая склонённую шею.

— Ерунда, — махнул упитанной ладонью Свинин, всепрощающе поморщив короткий, похожий на еловую шишку нос. — Ты главное больше не хулигань, — попросил Василий с наивной верой в несбыточное чудо.

— Очень постараюсь, — побожился Евгений, чистыми, невинными глазами прощаясь с добрым и верным товарищем.


Глава 4: Выставка

Обновление от 22.12.2017

Иссиня-тёмный, как душа ночи, «Мерседес» неспешно гарцевал по беспокойному городу, отражая на дымчатых боках смутные пятна прохожих, уныло жмурившиеся дома и неисцелимо увядавшее солнце. На соседней трассе, потрёпанный несладкой жизнью, запорожец едва не взял на абордаж заносчивый «Форд», когда из кармана элитного, цвета сумерек, пиджака, завальсировала классическая симфония рояля, флейт и скрипок. Оглянувшись на рассевшуюся у перекрёстка пиццерию, Владимир скучающе взял мобильник.

— Господин Морозов, если не ошибаюсь? — осторожно поинтересовался деликатный голос незнакомого человека.

— Слушаю вас… — проронил Владимир, мысленно пытаясь воссоздать облик незримого собеседника.

— Тесницкий вас беспокоит, в прошлую среду, помните ли, мы созванивались с вами? — вежливо произнёс торговец живописью, словно пытаясь извиниться за неожиданное вторжение своего звонка.

— Безусловно, Александр, вы тогда просили о встрече, — безгневно отозвался банкир, в чьей памяти хлопьями льдин всплывали фразы забытого разговора. — Так вот, именно сейчас тот редкий случай, когда я ничем не занят, и мы можем увидеться, — изрёк Владимир в панель своего, не дёшево стоящего мобильника, в чьей лакированной панели бурой подковой туманился край его сорокалетнего лица.

— Есть недурное местечко, весьма располагающее к нашему разговору, — отозвалось по ту сторону связи бесхитростно и в то же время скрытно.

— Где? — произнёс Морозов, лениво отвернув взор с пыльной, сутулой «Девятки», хромоного исчезнувшей позади.

— В филармонии, — ответил Тесницкий и в обходительном голосе его шампанским заплескалось удовольствие.

— Музычку решили послушать? — утомлённо и насмешливо бросил Владимир, в чьих затянутых ноябрьской распутицей глазах лепились, росли и пропадали бледневшие очертания Пензы. Солнце должно было скоро погибнуть, потому что с запада пятиглавым страшилищем накатывалась на него безбрежная туча. Дождь собирался пролиться над городом, как будто торопился оплакивать чью-то несчастную судьбу.

— Живописью любуюсь, — возразил Александр, как утончённый знаток и поклонник искусств, всесторонне презирающий омерзительно-пошлый авангардизм.

— А я не ценитель, — отрезал Морозов, скосив холодный мрамор глаз на блондинку наплевательски-разнузданно пристроившуюся к боку его автомобиля. — Но если вы так желаете, поглазеем на картинки, — неохотно согласился он, через зеркало взирая на пышный бюст девицы.

— Тогда до встречи, буду рад принять вас за своим столиком, — дружески изрёк Тесницкий, безвозвратно обрывая разговор и срываясь в пропасть слепого безмолвия.


Обшитые чопорным убранством коридоры, подмостки и сцены филармонии не смутили Владимира, его растревожило вавилонское смешение разговоров красок и лиц многолюдья безвкусно разбросанного всюду. Размалёванная светскими одеждами толпа праздно бродила по длинным залам, обсуждая грандиозный концерт Рахманинова, что вскоре должен был грянуть в этих стенах и прекрасную выставку пензенских художников. Мужчины безостановочно пробовали шампанское, на сверкающих подносах разносимое быстроногими официантами, женщины хвастались нарядами, щедро сорили бестолковыми словами и улыбками, а все вместе они ни черта не делали. За время, что бестолково теряли уважаемые любители симфоний, можно было оказать бесценную помощь нуждающемуся, спасти чью-то жизнь и вообще, так сказать, совершить подвиг во благо всего человечества, но дурацкая болтовня, бесплатное шампанское и тупое шатание всех забавляло больше. Женщины к тому же умудрялись присутствовать в нескольких местах единовременно, потому запахами французских духов благоухали даже мраморные колонны и чертя твёрдую линию шага, Владимир в раздражении тёр нос, который бесцеремонно щекотали навязчивые ароматы.

— Я буду счастлива иметь эту картину. Она восхитительна и по цвету идеально подходит к нашей гостиной! — пропела стройная брюнетка своему коротковатому, но состоятельному спутнику. Оглянувшись на восхищённый цыплячий щебет, Морозов стал очевидцем того, как белая обтягивающая майка соблазнительно оголяла кремовый холмик левого плеча хозяйки, а джинсовая, короткая юбка нахально раскрывала все прелести стройных ног. Бесспорно, красавица оценивала живопись исключительно по интерьеру своей гостиной, но погрешность эта, присущая многим дамам, ничуть не беспокоила её. Убедившись в этом, Владимир ступил на извивавшийся ковёр широкой лестницы, мраморными ступенями уползавшей на второй этаж. Преодолев её, отуманенный бродячими мыслями банкир, едва не столкнулся в холе с пышной блондинкой. Любительница искусств, окутанная синим коктейльным платьем, крепко удерживала за руку толстобрюхого сына, умиравшего среди классических полотен от скуки и очевидно мечтавшего сбежать в Макдональдс к обожаемой пепси-коле и гамбургерам.

— Мам, пошли отсюда! — низким голосом пробурчал толстяк, мрачно раздувая хомячьи щёки. Но родительница не уступила его настойчивой просьбе, подтащив детину к сочному винограду, что по воле художника тяжкими изумрудными каменьями привалился к рубиново-алым яблокам, лакомой горкой румянящимся на серебряном листе подноса.

— Что ты Костя? Разве можно уйти? Смотри какая прелесть, всё как живое, прямо хоть бери и ешь! — с восторженным блеском в пресыщенных глазах увещевала женщина, но сын ещё угрюмее насупил тёмные брови, сделавшись похожим на сердитый пирожок. Основательные материнские доводы, впрочем, совсем не обрадовали толстяка, ведь слопать он жаждал отнюдь не скромные фрукты, а жирные, хрустящие котлеты!

— Мам, пошли отсюда! — поэтому ещё более удручённо прогудел малец, когда Владимир высмотрел своего телефонного собеседника, среди улья вышколенных официантов и каравана богатых столиков, заносчиво обряженных в атлас. Зрелый мужчина, в бежевом костюме от Пьетро Кардини, приукрашенным элегантной, вишнёвой бабочкой, тоже заметил Владимира. С приветливой улыбкой он поднял изящный фужер, по кромку захлебнувшийся хрустально-белым, искристым жемчугом изысканного вина.

— Рад встрече, Александр Иванович, — благоприязненно произнёс Морозов, подходя к столику и протянув крепкую ладонь.

— Взаимно, друг мой, взаимно, — отозвался известный в мире искусства коллекционер живописи, дружественно пожав эту руку, и финансовый магнат присел на тёмное дерево элегантного стула. Полное, чуть румяное, лицо Александра Тесницкого с ямочкой на круглом подбородке, ярче подчеркнулось крупным носом и весёлыми, неопределённого цвета глазами. Запорошенные сединой волосы коллекционера, гладко зачёсанные к затылку и стянутые в тугой хвост, обманчиво выдавали его за художника. Эта незаурядная внешность, в очередной раз впечатлила Владимира, когда подоспевший официант поставил перед ним длинноногий бокал и выточенным жестом занеся над хрустальной кромкой дорогую бутылку, напоил кухонную утварь вином.

— Что-нибудь закажите? — почтительно осведомился молодой человек у новоявленного гостя.

— Нет, пожалуй, — невнимательно отказался Морозов, из-за чего услужливый труженик сервировки исчез подобно лужи сожжённой солнцем и союзнически скрестив ресторанные кубки, господа выпили за добрую встречу.

— Я хотел говорить с вами о моём деле. Через неделю открывается моя картинная галерея… — отставив алкоголь и подпалив английскую трубку начал разговор Александр.

— Поздравляю, — загадочно и светло улыбнулся Владимир, поправляя бардовый галстук.

— Так вот в связи с этим мне и понадобятся ваши замечательные услуги, — сказал Тесницкий, коснувшись молочно-белой плотной салфетки и призагнув её сафьяновый край.

— Пятьсот долларов в месяц и у вас не возникнет никаких проблем, — назвал цену Владимир и брови Александра задумчиво всплыли над переносицей.

— Ну что же… Меня вполне устраивает, — изрёк торговец искусством, невзначай выронив узорчатую вилку и ударившись об пол, она пропела лиричный аккорд.

— Прошу извинить меня, — провещал Тесницкий и подобрав вилку аккуратно обтёр её зубцы о салфетку.

— Стало быть, договорились? — уточнил Владимир, на чьём запястье заворковал романтический перелив золотых часов.

— Договорились, — ответил Александр улыбнувшись обнажённой красавице, чей стан облекала ночная дымка на средневековом ложе картины.

— В таком случае выпьем за это, — подхватил Владимир, наполнив заскучавшие бокалы.

— Да, да! — радостно проронил коллекционер и чокнувшись фужерами компаньоны осушили вино.

— И что особенного в этой мазне? — озадачился миллионер, пренебрежительно оглядев кичливо-разряженные образы гулящей толпы, стрекозами вьющейся у полотен.

— Живопись божественна, если только это настоящая живопись, или вы, может быть, поклонник Малевича? — с восторженно-озорной усмешкой поинтересовался Александр и по непроницаемому лицу Владимира проползла такая мрачность, что торговец рассмеялся.

— Я не люблю живописи, а таких сумасшедших идиотов как Малевич, вообще за людей не считаю, — с презрением и отвращением изрёк Морозов, скосив глаза к окну витражами стёкол тянущемуся к выбеленной макушке потолка.

— Не зарекайтесь, драгоценный друг, истинное искусство пленяет всех и даже вы, при желании, могли бы отыскать здесь картину по душе, — с лисьей хитростью в обходительной улыбке возвестил любитель прекрасного, степенно смакуя напиток.

— Маловероятно! — наплевательски отмахнулся Морозов, холодно отстранив от себя вино.

— Ну, что же, не буду настаивать… — произнёс Александр и поправив кокетливую бабочку, поднялся. — Это была приятная встреча, жаль, что она не может продлиться дольше, – сказал он, вытащив дымящую трубку из уст и пожав ладонь Владимиру.

— Да, дела требуют к себе внимания, — ответил банкир, дружественно приняв рукопожатие и рассеяв галантные слова прощания, Тесницкий ушёл, бросив на стол цветные бумажки денег за обед и спиртное. Одиночество, скучавшее у соседнего, пустого столика тотчас подсело к Владимиру, улыбнувшись ему своей вязкой, холодной, тёмной ухмылкой. Тоска обступила Морозова пожухлыми, окосевшими безнадёжностью, и он мрачно высыпал остатки белого напитка в свой фужер, бессердечно всматриваясь в счастливые лица галереи. Изысканный бокал утешающе коснулся губ, напоив всезнающим вином, в сладкой горечи которого, Владимир ощутил нестерпимое желание немного пройтись. Подчинясь завораживающему и неотразимому, как маниакальное помешательство, влечению Морозов зашагал по холлу искоса рассматривая классическую череду портретов, пейзажей и натюрмортов. Но прекрасные королевы, русалки, богини, нимфы и пажи не волновали его, все они чудились Владимиру скучными, как прошлогодние, обветшалые открытки.

«Всё, хватит, ухожу…» — раздражённо объявил себе безнадёжно замученный светской швалью толстосум, заблудившись где-то в задворках галереи, где почти что не висело картин. С изжогой досады, он злобно развернулся, чтобы скорее уйти, вдруг провалившись в мёртвое, сожжённое погребальной тьмой небо. В это мгновение тоска, досада и всё прочее облетело с Владимира тлелой шелухой. Словно заколотый свирепым, разбойничьим ножом он оцепенел, и тьма надломила в нём душу, отобрав свободу как хрупкую игрушку. Она схватила мужчину и он, как в гиблое болото, провалился в чёрную смесь ночи, сумрака и теней, змеями кишащих в омуте холста. Похищенный этой темнотой, Морозов очутился где-то вне мироздания беспомощен и беззащитен.

— Интересуетесь? — из-за плеча подслушивающей мглы вопросил некто. Тогда Владимир обернулся, так, словно позади него, на виселице легонько качался повешенный труп и оледенелый взгляд банкира скрестился с таинственными, как сама луна, глазами незнакомца.

— Кто написал это? — сутуло вопросил Морозов, собирая во едино разбитое самообладание.

— Я, — ответил неизвестный, разгильдяйски заложив в рот белый стержень сигареты и тогда Владимир пристальнее всмотрелся в него. Светлые иглы коротких взъерошенных волос хулигански торчали репейником, трёхдневная щетина избороздила худые щёки и гнутая черта упрямых, лукавящих губ производило впечатление прерасшабашное. А ещё, светлая рубаха с засученными по локоть рукавами, полинялые, истёртые синие джинсы, запах табака и алкоголя крепко примешивавшиеся к живописцу превращали его в существо необыкновенное.

— Очень впечатляет, — проронил банкир, взирая на художника, будто на нечто необъяснимое и немыслимое. — Владимир Морозов, — наконец сухо представился он, смотря в помятое водкой лицо оригинала.

— Панин Евгений, — загадочно проговорил тот, выдохнув вязкие клубы дыма, что неуловимым мгновеньем сложились в очертания древних рун.

— А как называется ваше творение? — заворожённо поинтересовался Владимир, в чьих глазах сновали и веяли призраки извивавшейся тьмы.

— Последний вздох солнца, — изрёк Евгений и миллионер одобрительно покачал головой.

— Я думаю это лучшая работа во всей выставке, — сказал Морозов, гладью спины ощущая, как с траурного холста тьма незримо тянет к нему свою чёрную паутину.

— И я того же мнения, — произнёс Евгений, вдыхая коварный дым табака.

— Послушайте, я хочу купить её. Сколько вы хотите за погибшее солнце? — вопросил Владимир ощущая злобно-радостное дыхание темноты за собой.

— Она не продаётся, — строптиво бросил Панин и уголки его красивых губ стыло опустились. Услышав совершенно неожидаемый отказ, финансовый исполин поперхнулся тяжким комком оторопи.

— Не продаётся?! Вы шутите? — преломляя губы в циничной кривизне проронил банкир.

— Пошутить я люблю в полиции, когда в обезьяннике ночую, — назидательно отрезал Панин отвернувшись от Владимира и зашагав прочь.

— Постойте! — почти испуганно окликнул его Морозов, едва удержав руку, потянувшуюся к плечу художника. — Я даю вам тысячу долларов! — бросил он диктаторским, могущественным тоном, ожидая безропотного подчинения.

— Не стоит, — наплевательски просто отмахнулся мятежник, в полупрофиль обернувшись к смятенному толстосуму.

— Тогда две тысячи! — упрямо и властно швырнул Морозов, остановив бунтаря на полушаге.

— Заманчиво, — проронил Евгений, изощрённой иронией выказав своё презрение к предложенным деньгам.

— Цену набиваете? — проницательно и злобно догадался Владимир. — Пять! — бросил он, стиснув зубы, словно волк, готовый вцепиться своей жертве в загривок.

— Хорошая цена, аж печень заволновалась, — скупо усмехнулся Панин, взирая на огорошенного покупателя. — Не утруждайтесь. Мне не нужны ваши деньги, я дарю вам картину, — изрёк Евгений в лабиринтах серых глаз, скрывая искорки заплясавших сатиров и Владимир, которому ничто и никогда не доставалось даром в изумлении хлопнул ресницами, даже позабыв о манящей тьме. Потрясённый, он смотрел, теперь, на Евгения, будто на эльфа или другое сказочное создание, нежданно возникшее перед ним.

— Вы серьёзно? — недоверчиво пробормотал Владимир, ещё опасаясь быть обманутым.

— Ну я же не в обезьяннике, — со всей основательностью указал Евгений на бесспорный этот факт, затушив тлеющий окурок и закинув его в сигаретную пачку.

— Не ожидал… Спасибо, — сухо поблагодарил Морозов, потупливая растерянный и крошащийся взгляд. — А есть у вас ещё картины на подобную тематику? Я, кажется, стал вашим большим поклонником, — неприкаянно произнёс он, оправляя брильянтовые запонки на белоснежном рукаве элитной рубашки.

— Таких больше нет, есть другие, — сказал Панин, закурив новую сигарету.

— В таком случае вот… возьмите, — промолвил Морозов, по-королевски щедро передав атласную карту своей визитки. — Надумаете показать, звоните, — изрёк он, рукопожатием изловив ладонь художника и потирая заросший щетиной подбородок, Евгений всмотрелся в нехитрые письмена телефонного номера.

Единение рук распалось, исчезла и болтливая толпа зрителей, где-то далеко растаял торжественный лоск и бесчисленные ступени филармонии, осталась только непроглядная тьма, что клубилась на заднем сиденье шикарного «Мерседеса». Кромешная темень по-змеиному улыбалась Владимиру и чёрные клочья её теней дружественно обняли своего пленника. С тёмных клоков закапал дождь. Огромная туча заслонила панцирем небо. Белоснежный лист солнца пропал, словно пролили на него чёрную тушь.


Глава 5: Дрянь

Обновление от 27.12.2017

Солнце золотой пудрой высыпалось на подушку и крепко спавшая звезда модных журналов, неожиданно всхрапнула, словно горластый, проспиртованный алкаш. Тогда серебристые лучи рассвета вползли на иссушенное диетами лицо спящей, и девушка брезгливо поморщилась, будто некто докучливый просил её помочь ветхой бабушке донести тяжёлые сумки.

— Деньги, деньги, деньги… — радостно и вожделенно пробормотала принцесса глянцев, ещё купаясь в сказочных поднебесьях сна.

— Деньги уходят! — сообщил вдруг добрый, но каверзный голос и вскрикнув, девица проснулась, испуганным кроликом заметавшись в постели.

— Доброе утро, милая, — с очаровательной и дьявольской улыбкой, поприветствовал её Панин, заглядывая в искромсанные паническим безумием глаза любовницы.

— Мне приснился кошмарный кошмар… — испуганно, но уже с облегчением пробормотала королева подиумов, прижимая одеяло к плоской груди.

— Это кошмарно, — согласился с ней Панин, довольный своей хулиганской выходкой, когда страшные клещи ужаса отпустили высокочувствительную фотомодель. Восстав с постели и потянувшись с кошачьей обольстительностью, марионетка лощёных журналов накинула шёлковый, зелёный халатик, сонливой поступью отправившись в ванную.

— Женя, а когда ты обо мне напишешь, ты гадкий, лживый лжец? — сквозь нежный шелест осыпающейся воды пробренчал её обидчивый голос.

— Да мне бы только алфавит вспомнить! — героически отозвался Евгений, лениво подбредая к ноутбуку и под гламурной фотографией дивы, он бойко набрал два предложения. — Начало уже готово, — торжествующе возвестил Панин, снова брякнувшись в кровать.

— Сейчас проверю! — откликнулась девушка, явившись из душа обнажённой и трепля пуховым полотенцем шоколадно-тёмные, мокрые волосы.

— «Фантастическая звезда озарила наш скромный город своим космическим сиянием. Великолепные снимки Ксении Курицыной, будто созданы для полотна Рафаэля!» — с трудом прочитала красавица в виртуальном неводе ноутбука. — Женя, а Рафаэль это кто? — удивлённо встряхнув наклеенными ресничками, вопросила Ксения.

— Да фотограф один, в заводском районе жил, на Леонова, у мойки, — невозмутимо ответил Панин, наслаждаясь своим коварством и сверхъестественной тупостью фаворитки.

— А ты меня с ним познакомишь? — жадно поинтересовалась она, от нетерпения закусив силиконовые губы, раздутые до величины оладьев.

— Не могу, — отрезал он, бессмысленно глазея на люстру.

— А почему-у-у-у? — расстроено осведомилась девушка, растягивая лицо, с рожденья жившее без бремени интеллекта.

— Он умер не так давно, — отпихнулся Евгений, набожно перекрестившись. Тогда задумчиво хлопнув отупелыми глазками, Ксюша понимающе протянула: — А-а-а-а-…

— Ты не переживай, я тебя с Микеланджело познакомлю, он не хуже этого, — утешил красотку художник, пряча каверзную улыбку в потолок.

— Микеланджело… С Кавказа что ли? — догадалась звезда подиумов, глубокомысленно почесав затылок.

— Да, с чеченских степей Забайкалья. В общем, он тоже классные снимки делает, — промолвил Панин, гадая до каких пределов способна дойти умственная отсталость его модельной пассии и всеми силами стараясь не раскашляться смехом.

— Ах, котёнок, я так люблю тебя! — восторженно промурлыкала обрадованная фотомодель, заключив в объятья и страстно поцеловав Евгения. Поцелуй оборвался, и он хлопнул Ксюшу по широкому, аппетитному заду, что безусловно перевешивал её девственно чистый мозг.

— Очень жаль, цыплёночек, но придётся сейчас разбежаться, — будто бы с сожалением произнёс Панин, увидя как унылая смута исказила гладкий лоб подиумной куклы.

— Почему-у-у-у? — огорчённо скуксила блины силиконовых губ мадам Ксения.

— Потому что колонка о моей высокоинтеллектуальной принцессе сама собой ни за что не напишется! — ласково указал Евгений, всё твёрже убеждаясь, в той неоспоримой истине, что у милой Ксюши интеллект страуса. — Давай-ка прощаться, а завтра я отдам тебе статью и едем к Микеланджело на сациви! — жизнеутверждающе сказал художник, подталкивая красавицу к дверям.

— Жень, а сациви это что? — вопросила девица, титанически напрягая не отягощённый знаниями рассудок.

— Сациви это чахакбилли, родная, а чахакбилли это шашлыки, — догматически просветил фото-дуру Панин, помогая ей одеваться.

— А-а-а-а-а… — понимающе протянула Курицына, будто открыла сокровенную тайну возникновения вселенной. — Шашлыки — это хорошо для меня, — философски заметила она, поправляя причёску.

— Это хорошо, — согласно отмолвился Евгений, лирически накинув на дамское плечо глянцевую модельную сумочку.

— Напиши обо мне сногсшибательную статью, милый. Ты со мной, типа, прославишься! — в своей неподражаемой манере жеманно попросила Ксюша, страстно обняв мужские ладони.

— Не волнуйся, солнышко, эта статья поразит всех твоих соперниц! — заверил Панин, поцеловав Ксению, чьё не измученное интеллектом лицо озарила бурная радость.

— Ну пока, дорогой! — восторженно пропела модель, грациозно помахав наманикюренными пальчиками.

— Всего хорошего, любовь моя, — сказал Евгений, обращаясь не то к звезде подиума, не то к её пятой точке, которую он проворно шлёпнул, пока ещё не успела она исчезнуть в сужающимся дверном проёме. Избавившись от красотки, художник забрёл в гостиную на чьи скатерти из мусоросборника телевизора туалетным юмором вылезла отстойная комедия о смене тел и Евгений потушил экран, сочащийся тупой гнилью.

Включив поэзию музыки, он прошёл на кухню и белое молоко тягучим, причудливым узором перемешалось с тёмной нугой крепкого кофе, чей ароматный дымок переплёлся с музыкой и каким-то завораживающим голосом в аккордах которого отображалась вся Россия, до последней её берёзки: «Контрреволюция наехав на нас, довела до больницы, вырос живот. Рокенролл — стёрт, я, учусь играть джаз, но меня рвёт — полный рот нот…»

За белой изгородью изящного стола, Евгений вдыхал в себя поэзию излюбленной дождливой песни, запивая её ноты сладким кофе.

«Что ж, музыка вещь хорошая, но работа смысл нашей жизни», — припомнил Евгений, когда последние слова и аккорды «Контрреволюции» отзвенели над ним, неслышно растаяв на дне опустевшего бокала. Накинув на плечи бежевую ветровку и подцепив компактную журналистскую сумку, он собрался безвозвратно уйти.

— Ах да, чуть не забыл… — спохватился художник, когда взгляд его упал в раскрытый экран ноутбука. Поскребя мизинцем ушную раковину, Евгений стёр медоточивые строки похвал, посвящённые своей любовнице, набрав тройку других предложений:

«Ксения Курицына тупая, алчная, капризная, наглая, особа, не обременённая морально-этическими качествами. Ничтожная пустышка, находящая себя исключительной и презирающая всех, кто не носит модных шмоток. В общем, Ксюша самая обычная фигура нашего времени, за бабло и фотки в журналах готовая расчленить конкуренток, пропустить кровавые куски через мясорубку, навертеть из них фарш и жрать его сырым, голыми руками. Ксюша истинная звезда своего времени…»

— Правда дороже славы! — проронил Панин, беспощадно отсылая всё сказанное в безбрежную степь интернета.

Осиротело закурив, Евгений вышел из своего уютного дома, угодив на поле яблочного сада и дождь, словно оживший из стихов его обожаемой песни, печальной осенней мелодией застучал по его плечам, благоухающим листьям яблонь и бардовой спине двухместного спортивного «Мерседеса».

— Привет, народ! В эфире «Мост радио», с вами, как всегда, ваш позитивный ведущий Арсений, и я говорю вам друзья — жизнь прекрасна! — со скотским ликованием воскликнуло автомобильное радио, так словно бы все обездоленные, сломленные и несчастные люди разом умерли, никого более не смущая своим печальным существованием. — И я мечтаю дорогие друзья, чтобы вы, чем бы не были заняты в эту минуту, прямо сейчас позвонили мне и рассказали, что такое, по-вашему жизнь и как вы её любите! — с поросячьим восторгом проквакал бодрый ведущий, назвав номер служебного телефона и звонок немедленно раздался в эфире. — А у нас звоночек, дорогие, друзья! — восхищённо, как свинья, которой бросили целое корыто жратвы, прокричал Арсений. — Алё, здравствуйте! Итак, скажите нам, пожалуйста, что же такое жизнь? — торжественно попросил он, расплывшись в той же свинской улыбке.

— Жизнь — скверное дерьмо, отвратное и вонючее, такое же, как вся твоя передача, Арсений, — безмятежно изрёк прокуренный голос Панина и в студии настала изумлённая тишина. — А, теперь, позволь я объясню тебе почему это так… Ты не против, Арсений? — вежливо отозвалась в этом гробовом безмолвии просьба Евгения, но связь мгновенно и умышленно оборвалась. — Всё-таки, ты против, сукин ублюдок… — сумрачно догадался выброшенный из эфира смутьян, отбросив бесполезный мобильник на сиденье.

— Э-э-э… Дорогие радиослушатели дабы такие депрессивные мысли никогда не посещали нас, возьму на себя смелость поставить позитивную песенку чтобы все знали, что у нас, в нашей великой стране, жить хорошо! — с мерзкой слащавостью пролепетал Арсений, своей тошнотворной благостью пытаясь затоптать честные и потому страшные, пугающие слова Евгения. — Прошу прощенья, уважаемые друзья! Безумно жаль, но случается, звонят нам такие вот ненормальные и ничего, к сожалению, поделать с этим нельзя, — потея словно двухсоткилограммовый хряк, проболаболил дешёвый скоморох, торопливо поставив незатейливую попсовую песенку очередной безликой певички, вытолкнутой на эстраду кошельком богатого спонсора и Панин с отвращением вырубил своё радио.

— Ну ты гнида! — презрительно и хмуро бросил Евгений, через экран лобового стекла, смотря на заплаканную дорогу и солнце провалившись за тёмную бересту туч, рассталось с ним.

Глава 6: ZZZZ

Обновление от ZZ.12.2017